Воспоминания Ирины Шелепиной

Воспоминания записаны сыном Ирины Шелепиной, рассказ от лица Глеб Драпкина.

Так как это был уже не первый тяжелый период в жизни моих родственников - они пережили голод в Петрограде в 1917-1918 году, а второй был в 1932-1933 годах - то они сразу начали экономить продукты. В начале войны, когда еще работали магазины, родственники старались покупать, при малейшей возможности, продукты впрок. Блокаду объявили 8 сентября 1941 года, продукты из магазинов сразу исчезли, ввели продуктовые карточки.

Из "дачных" запасов они заваривали очень слабый кофе и пекли лепешки из обдирной муки. Пили противоцинготный отвар из еловых иголок. Мама помнит, что кто-то из родственников приносил какой-то продукт, очень похожий на патоку, его клали в воду, а потом эту воду пили маленькими порциями. Поздней осенью 1941 года, моя мама с бабушкой ходили на территорию уже сгоревших Бадаевских складов. Они собирали там землю, смешанную с горелым сахаром, приносили домой, клали черные куски в кастрюлю с водой, разваривали, песок оседал на дно, а жидкие остатки они процеживали и пили. К весне 1942 года пришлось убить и съесть домашнего кота и собаку, все запасы продовольствия дома уже закончились и кормить животных стало нечем.

Когда начались обстрелы Ленинграда, они всей семьей (семь человек), перебрались в две маленькие комнаты, около кухни. Окна из кухни, и этих комнат, выходили во внутренний двор-колодец. В этих комнатах стояла стационарная печь, а на кухне была дровяная плита. В комнатах, выходившими окнами на фасад дома, были выбиты в окнах стекла. Зимой 1941-1942 года в этих комнатах лежал снег. Стеклянные двери, выходившие в общий коридор, заслонили шкафом, а остальные двери завесили старыми одеялами, низ дверей придавили диванными подушками - чтобы не выходило тепло. Весной 1942 г., эти внешние окна заколотили фанерными листами и в одну из этих комнат поставили печь-буржуйку.

В подвале дома, для каждой из квартир, до войны, было выделено место под кладовые, в этой кладовой у моих родственников хранились дрова. Когда они закончились, постепенно стали сжигать мелкую деревянную мебель, крупную не было сил разбирать на части. Сожгли книги из домашней библиотеки, из них вырывали страницы и сворачивали их в плотные жгуты. Там было много старинных, интересных книг. Мама читала их. Мама помнит, что в блокаду она читала рассказы Мопассана и рассматривала много книг по искусству. Листала она и энциклопедию Брокгауза и Эфрона. Все сожгли. Сожгли много нот, дома стояло пианино, на нем до войны играли музыку. Сгорела в печке и мамина любимая большая кукла, сделанная из папье-маше. Мама вспоминает, что вокруг печки была натянута веревка, на нее вешали старое пальто, а когда маму укладывали спать, то сперва грели постель этим пальто.

Электричество в доме не работало. Для освещения помещений использовали керосиновые коптилки, они были сделаны из гильз с фитилем. Запас керосина был довольно большим, около 30 литров.
Зимой в блокаду мама ходила сильно закутанная. Из старого шерстяного одеяла бабушка сшила маме накидку. Эта накидка одевалась сверху зимнего пальто, а на голову, поверх шапки, повязывали теплый платок. Шапка была в виде капора, она закрывала уши и подбородок. На ноги ей надевали теплые сапожки - бурочки. Пока родители были на работе, дети иногда сами выходили на улицу. В городе, на улицах, стояли надолбы и были построены из бревен, досок и земли баррикады. Баррикады были выше человеческого роста, в них были сделаны бойницы и оставлены проходы для пешеходов. Дети зимой помогали дворникам убирать снег, были огромные сугробы. Дворники перебрасывали снег через баррикады, а дети на фанерных листах с веревками таскали снег и сбрасывали его в Обводный канал. Мама помнит, что она ходила по руинам зданий в поисках чего-нибудь деревянного. Она находила куски паркета, небольшие куски мебели, все это затем шло в печку.

Воду брали на Московском проспекте (тогда он был Международным проспектом), напротив сада Олимпия, там был открытый люк, в котором, даже зимой, была вода. Зимой 1941-1942 года моя мама вместе со своим двоюродным братом Юрой ходили за туда за водой. Над люком была ледяная горка. Юра с помощью топорика забирался на эту горку и доставал воду ковшиком, приделанным к палке от швабры. Мама стояла внизу, они наполняли водой пятилитровый бидон и большой чайник. Потом они вместе везли эту воду на санках домой. У дома 37, на Малодетскосельском проспекте был выведен кран с водой, но он работал только в теплое время, там обычно стирали белье. Когда не было сил идти за водой на улицу, ходили на крышу дома - собирали снег. Дома его клали в большой овальный таз, он таял, но эту воду использовали, в основном, для умывания. На улице Верейской, дом 40, в дворницкой, стоял огромный титан с кипятком, там можно было получить горячую воду, только для этого надо было отстоять в очереди. Мама ходила за этим кипятком с большим медным чайником, чтобы вода не остывала по дороге. Она несла воду домой, но полный чайник ей не наливали, иначе он был бы очень тяжелый. Сил у мамы не было, и она могла упасть и обвариться кипятком.

Дворники работали всю блокаду, они ходили по квартирам - искали мертвых. Дворники складывали "бесхозные" трупы прямо в парадных, или во дворах, потом приезжали грузовые машины и забирали тела. Оставшиеся в живых родственники обычно сами отвозили "своих" покойников на приемные пункты. По улицам постоянно возили на санках тела, завернутые в простыни, или в одеяла. Водопровод и канализация в домах не работали. Все отходы жизнедеятельности люди сваливали во дворы, а если не было сил, то прямо на лестницу, поэтому запах в подъездах стоял жуткий.

Как-то получился праздник. До войны моя мама была очень капризная, и не любила кушать. Она потихоньку прятала недоеденные бутерброды на столешницу, скрытую внизу большого раздвижного стола, и как-то во время блокады они случайно нашли этот клад. Он состоял из засохших кусочков белого хлеба с завялившейся колбасой. Это был неожиданный пир для всей семьи!

Моя бабушка, Лариса Сергеевна Шелепина, в блокаду работала на улице Зодчего России в "Ленжилремстройтресте", рабочий день был 12 часов, приходилось еще дежурить на крыше и тушить зажигательные бомбы.

Моя прабабушка, Вера Васильевна Воробьева, и ее сестра, Мария Васильевна Разыграева, работали на Ленинградском Центральном Телеграфе, были на казарменном положении и приходили домой только раз в неделю. Мамина тетя - Вера Вячеславовна работала где-то в буфете. Юра, ее сын, работал на Витебском вокзале электромонтером, хотя ему было только 15 лет. Все они ходили на работу пешком, транспорта не было. Мама сидела дома одна.

Во время бомбежек мама не спускалась в бомбоубежище, а сидела в дверном проеме, потому что в доме была очень толстая кирпичная стена. Во время попадания в здание бомбы, рушились, обычно, перекрытия и засыпали бомбоубежища обломками. В начале блокады они несколько раз спускались в бомбоубежище, оно было в подвале их дома. Вход в бомбоубежище был в их парадной, но потом перестали туда спускаться. Друг маминого двоюродного деда жил на Бронницкой улице, когда в его дом попала бомба, то в разрушенном здании осталась целой его комната, даже уцелела кровать, на которой он обычно лежал, но он сам погиб в бомбоубежище.

Брат мой бабушки, Ларисы Сергеевны Шелепиной, Аполлоний Сергеевич Воробьев, был тогда уже женат во второй раз. Когда началась война, они с женой жили где-то у Волковского кладбища. Аполлонию Сергеевичу зимой 1941-42 стало очень плохо, он уже умирал от голода. Прабабушка, бабушка и моя мама привезли его на санках к себе домой. Жизнь ему спасла Вера Вячеславовна - его первая жена. Ее послали работать куда-то на Ржевку - это другой конец города. У нее с собой были хлебные карточки - свои и ее сына Юры. Там где-то стали выдавать хлеб, ей повезло, она принесла домой сразу три буханки хлеба, и смальц (топленый жир) в коробке. Тогда это было колоссальное количество. Она отрезала два куска хлеба, один намазала смальцем, нарезала его на маленькие кусочки и понемножку накормила Аполлония. Второй кусок тоже намазала, разрезала и положила ему под подушку. Сразу все есть было нельзя, это была верная смерть, отвыкший от еды организм мог принимать еду только маленькими порциями. Аполлоний Сергеевич выжил, потом его призвали в армию, и сразу положили в госпиталь с дистрофией.

Мамин двоюродный дед, Евгений Васильевич Разыграев (1882 г.р.), брат моей прабабушки Веры Васильевны Воробьевой, умер от голода в начале 1942 года, и ничем помочь ему было уже нельзя... Мама в это время находилась у них в квартире, почему так случилось, она не помнит, возможно, дома ее было не с кем оставить - все работали, а Евгений Васильевич был преподавателем рисования в педагогическом институте. Он и его жена - Мария Константиновна Донеман (она преподавала музыку) из своей квартиры уже не выходили. Они тогда жили на Гороховой улице в доме 64, в большой квартире над аркой в первом дворе дома. В этом же доме до революции жил Григорий Распутин. Мария Константиновна умерла первая. Евгений Васильевич после ее смерти уже не вставал, он все время лежал в постели, и у него были галлюцинации от голода. Он говорил, что по стене ползают тараканы и водил руками по стене… Мама ложилась спать рядом с ним, вместе было теплее. Однажды мама проснулась, а Евгений Васильевич - уже холодный. Приемный пункт покойников был недалеко, на том месте, где сейчас стоит ТЮЗ. Туда свозили трупы со всего района. Юра и прабабушка Вера отвезли их тела туда. После смерти Евгения Васильевича и Марии Константиновны, мамины родственники сумели продать оставшийся от них большой, белый беккеровский рояль - за три буханки хлеба.

Все ценное, что могло быть поменяно на продукты, было поменяно. Бабушка Лариса поменяла свои золотые часики с небольшими бриллиантами, ей ее мама их подарила на 20 лет, за котелок пшенной каши. Меняли, в основном у военных, у них были большие пайки, и они имели больше продуктов, чем простые жители города.

Город был сильно разрушен. Между улицами Бронницкой и Серпуховской был большой, двухэтажный детский сад. В этот детский сад попала бомба, и из-под обломков здания, потом еще долго доносились крики. На этом месте после войны построили кинотеатр "Космос". Дом рядом, между Серпуховской и Подольской, тоже был полностью разрушен, зимой из сугроба на этих развалинах дети устраивали катальную горку. Еще до войны мой дед Глеб купил маме по случаю окончания первого класса большой кожаный портфель, и мама вспомнила, что зимой каталась нем с этих горок, используя его как санки.

Весной появилась зелень. Летом мама с большой, плотной сумкой ходила вдоль Обводного канала, тогда он еще не был одет в гранит, и вдоль железной дороги к парку Воздухоплавателей - собирала траву - крапиву и лебеду. Крапива была жгучая, и мама брала с собой рукавицу. Потом делали и ели из этой травы лепешки.

Зимой 1941-42 года мама не училась. Во второй класс мама не ходила - школы были закрыты, а Мария Васильевна Лебедева, подруга прабабушки Веры Васильевны - была педагогом, и она занималась с мамой. Она приходила к нам - учила маму писать и рисовать. Она была старше прабабушки и была уже на пенсии. Мария Васильевна умерла в декабре 1941 года. Лариса Алексеевна Лебедева, ее дочь, была студенткой. В 1941 году она окончила первый курс Горного института, летом их отправляли рыть окопы вокруг Ленинграда. Осенью 1941 года занятия в институте не начались, и она устроилась работать водителем на газогенераторную полуторку, на завод им. Карла Либкнехта. В 1943 году у Ларисы Лебедевой разбомбило дом, она тогда жила на улице Каляева, дом 14, и она пришла жить к маминым родителям. В то время, Вера Вячеславовна с сыном Юрой уже уехали в эвакуацию. В эвакуации Юра пошел в артиллерийское училище и успел поучаствовать в войне. В 1942 году, когда Вера Вячеславовна и Юра уезжали, маму с ними не отдали, бабушка Лариса Сергеевна сама не могла поехать, а ее одну не отправили. Мама так и осталась в Ленинграде с родителями до конца войны.

В 1942 году уже работали школы. Маму приняли в пионеры осенью 1942 года, соседка подарила ей настоящий, шелковый пионерский галстук. Седьмое ноября 1942 года запомнился маме, не только приемом ее в пионеры, но и еще одним событием. Всем детям в маминой школе сказали принести с собой пол-литровую банку, в эти банки разлили персиковый компот и дали по одному консервированному персику. Она ходила в школу на Бронницкой, но ходила редко - все время болела, на руках образовались язвы, один палец болтался, как на ниточке, и маму долго лечили. В 1943 году школы разделили, на мужские и женские. Маму перевели в школу на улицу Подольскую, дом 4. В этой школе был страшный холод и очень голодно. Рядом были руины от разрушенной бомбой кирхи.

В 1943 году Нина Николаевна Егорова - двоюродная сестра моего деда Глеба - устроила маму в другую школу. Она преподавала немецкий язык в мужской школе, находившийся недалеко от Новодевичьего монастыря на Московском проспекте. Мамина женская школа находилась рядом, в Новодевичьем монастыре. В эту школу мама шла по пешеходному мосту через Обводный канал, по Заозерной улице, Смоленской улице и небольшой кусочек по Московскому проспекту, переходила через Киевскую улицу и сворачивала к Новодевичьему монастырю. Идти по Московскому проспекту было страшнее всего, вдоль него стреляла немецкая артиллерия. Нина Николаевна ходила на работу, в школу, мимо маминого дома, и мама, когда могла, присоединялась к ней - они тогда шли вместе.
Рядом с храмом Казанской иконы Божьей Матери было трехэтажное здание, в котором размещалась женская школа. В подвале школы была столовая. Дети на переменах гуляли по Новодевичьему кладбищу. Девочки заглядывали в склепы, во многих из них были сломаны двери. Было жутко и интересно. Мама помнит, что на кладбище стоял большой памятник, изображающий Иисуса Христа, к нему вела тропинка и постоянно туда ходили люди. На этом кладбище был похоронен мой прапрадед Алексей Павлов. Внутри храма в то время была лесопилка, оттуда дети получали опилки и кору, которыми отапливали школу. Девочки сами таскали эти опилки в больших корзинах. В классе было человек 10-15 детей. Школа была семилетняя. После окончания семи классов дети шли учиться в ФЗУ, оно располагалось на углу Московского проспекта и Киевской улицы. В ФЗУ дети уже работали на станках и им давали рабочую карточку.

Мама говорит, что она ходила в школу во время блокады, между развалинами и баррикадами, даже тогда, когда были артиллерийские обстрелы. Ей было страшно, но голод пересиливал страх - детям в школе, без карточек, давали тогда жидкий дрожжевой суп. Мамину одноклассницу в блокаду чуть не съели, ее ударили, у нее осталась на голове большая рана, но она каким-то чудом вырвалась от этих людей и сумела убежать. Мама видела лежащие на улицах трупы с вырезанными мягкими частями тела...

Мама вспомнила, что за время блокады в их дом попало два снаряда, один разрушил часть квартиры на втором этаже, а второй попал в подвальное помещение. Мама очень боялась артобстрелов, вой пролетающих снарядов наводил ужас. Перед прорывом блокады в 1944 году был очень сильный артобстрел, немцы непрерывно стреляли вдоль Московского проспекта. Бабушка Лариса прибежала под этим обстрелом домой с работы, она знала, что моя мама сидит дома одна и ей очень страшно. Ирину она дома сразу не нашла, мама так сильно испугалась, что не сидела между дверьми, как обычно, а от ужаса забралась под кровать, в самое ненадежное при обстреле место.
В 1943 мама ходила в ДПШ, ходила в библиотеку на Малодетскосельском проспекте и на улицу Марата. Мама в 1944 году уже ходила в технический кружок, во дворец пионеров и на гимнастику. Гимнастикой занимались в большом спортивном зале, в здании бывшей женской гимназии на Загородном проспекте, около Пяти Углов, в этой гимназии до революции училась моя бабушка Лариса. После войны, летом 1945 года, во дворце пионеров было организовано что-то типа пионерского лагеря, и мама ходила туда заниматься каждый день.

Мама вспомнила, как они с подружками 9 мая 1945 года ходили на салют. Ей тогда было почти 13 лет. Они с Подольской улицы пешком пошли по Гороховой к Неве. Там было так много народа, что им удалось найти место только на ступенях Исаакиевского собора. Но салют они хорошо разглядели. Было очень много залпов, и все радовались. Это был не первый салют в городе. Уже после снятия блокады в честь освобождения каждого крупного города устраивали салют.

Мама вспоминает, что в выходные они с бабушкой Ларисой работали на разборке дома 30 на Невском проспекте. Это "дом Энгельгардта", построенный по проекту архитектора В. Растрелли. Здание было сильно повреждено прямым попаданием авиабомбы. Взрослые разбирали развалины, а дети просеивали через металлическую сетку мелкий мусор - они искали детали лепных украшений здания. Все найденные куски лепнины складывались в коробки, эти части использовались впоследствии при восстановлении интерьеров здания.

Вдоль Рузовской улицы по одноколейке ходил грузовой трамвай. Трамвай свозил разное барахло из разрушенных домов, его сваливали в кучу, вдоль рельсов. Эта куча была высотой в несколько метров и тянулась по всей Рузовской улице.

Мама рассказала, что во время войны, напротив Троицкого собора, на углу Первой Красноармейской и Измайловского проспекта, на площади внутри бывших казарм лейб-гвардии Измайловского полка была большая выставка трофейного оружия, там находились подбитые немецкие самолеты, трофейные пушки, авиабомбы. После войны в городе существовал большой музей обороны Ленинграда, он находился в Соляном городке, но в конце 40-х годов этот музей уничтожили.

До сентября 1942 года мой дед - Глеб Петрович Шелепин, работал на ткацкой фабрике "им. Дзержинского", начальником цеха. Его фабрика изготавливала материал для плащ-палаток. Он работал на казарменном положении. Иногда ему на работе выдавали отработанное касторовое масло и майс - осадок от жидкости, придающей водоотталкивающие свойства материалу плащ-палаток, все это годилось в пищу. Осенью 1942 года деда Глеба забрали в армию, и отправили на ленинградский фронт солдатом-пехотинцем. Он воевал в 197 гвардейском стрелковом полку 64 гвардейской стрелковой дивизии - "Красносельской" (до 19 января 1943 года 327 стрелковой дивизии) - 2 Ударной Армии, полевая почта 43715-к. В конце 1943 года он был ранен и попал в госпиталь в Ленинград, полевая почта 943. Последнее письмо от деда было из госпиталя, 31 января 1944 года, где он писал, что выздоравливает и скоро отправляется на фронт. В феврале 1944 он, после поправки, был отправлен из госпиталя на фронт, в какую-то другую воинскую часть, и пропал без вести в марте 1944. Перед отправкой на фронт он заходил домой, но никого из родных не застал дома и оставил записку, что их сборный пункт находится около Нарвских Ворот. Но когда мама с бабушкой пришли туда, деда там уже не было…

Мама, очень не любит рассказывать о войне, говорит, что вспоминать тяжело, больно, а потом снова не забыть этот кошмар, невозможно заснуть....